Мальчик из-за моря

Уходили на рассвете, и провожала их вся долина.

Получилось не торжественно, а суетливо и очень по-домашнему. Пекарь, отмывшийся наконец от муки, принёс детям четыре лепёшки, а потом подумал и добавил пятую. Женщина от колодца дала Тео сухих носков — «две пары, у тебя ботинки просят». Кузнец молча подтянул ремешок на рюкзаке, который Тео уже неделю собирался подтянуть сам.

А сердитый дядька пришёл и ещё раз спросил про свой четверг. На всякий случай.

Мири стояла у калитки, и письмо сестры лежало у неё за пазухой.

— Ты не пойдёшь с нами? — спросил Тео.

— Я пойду в селение. — Мири поправила шапку тем же самым движением, каким её поправляла Лея, и Тео вдруг очень ясно увидел, что они сёстры. — Меня послали с письмом два года назад. Я его так и не донесла. Донесу теперь другое.

— Тебе там будет тяжело.

— Мне придётся объяснять взрослым, что они сделали, — сказала Мири. — А это всегда тяжело. Зато меня хотя бы ни с кем не перепутают: я единственная в селении, кто на два года младше своих подруг.

Она обняла Лею, буркнула что-то ей в шапку и пошла по восточной дороге, ни разу не оглянувшись. А Лея потом полдня шла молча.

Верба вышла в дорожном плаще и с корзиной, из которой торчали пять маленьких горшочков с землёй.

— Вы серьёзно берёте с собой рассаду? — не выдержал Тео.

— Я весенняя хранительница, мальчик. Если я приду на место соединения с пустыми руками, это будет выглядеть очень глупо.

— А если с горшками — не глупо?

— С горшками, — сказала Верба с достоинством, — это называется «пришла по делу».

Зелёная почка висела у неё на шее, в простом холщовом мешочке под платьем. За всю дорогу Тео больше ни разу её не увидел.

Полог начался, как всегда, с прямой белой линии.

И сразу стало ясно, что просто не будет.

Верба шагнула за линию — и остановилась. Не потому, что испугалась. Просто следующий шаг у неё не получился: нога поднялась, поискала место и опустилась туда же, откуда взялась.

— Ага, — сказала хранительница. — Вот, значит, как это чувствуется.

— Лес вас не пускает, — сказала Лея. — Вы носите старую магию, и вы связаны клятвой хранителя. Для Полога вы как принц Талос, только ещё ярче.

— И что делают в таких случаях?

Лея положила ладонь на ближайший ствол и постояла, слушая.

— Полог сбивает того, кто думает только про цель. А того, кто идёт ради кого-то, сбить не может. Вам надо всю дорогу помнить не место, куда мы идём, а людей, ради которых.

— И это всё? — Верба усмехнулась. — Девочка, я одиннадцать лет поливала сад ради тридцати четырёх детей, которые в это время не могли даже вздохнуть.

— Тогда назовите их. Вслух. По одному.

И Верба пошла через Сумеречный лес, называя имена.

— Пров. Стеша. Барсук — это собака, но он тоже считается. Игнат. Малая Игнатова сестра, которую при мне так и не назвали, потому что не успели, и я одиннадцать лет звала её Пуговка. Данила. Другой Данила, рыжий…

Она шла и говорила. Голос у неё был ровный и немножко скучный — так читают список, а не стихи. Но лес слушал этот список и разворачивать её не пробовал.

Тео шёл сзади и записывал на карте всё, что боялся потерять. Он уже приноровился: писал коротко, в столбик, и проверял каждый привал.

Плату Полог всё равно взял.

У Леи он забрал песенку, которую пела бабушка. Слова Лея помнила. И помнила, что мотив был красивый. А спеть не могла.

У Вербы забрал вкус первой земляники того года, когда она остановила час.

А у Тео пропал цвет плаща Талоса. Совсем. Он всё-таки надеялся, что вещь вернётся, когда он выйдет из леса. И на шестой день, шагнув за белую линию, первым делом попробовал вспомнить.

Ничего. Ровное, гладкое, пустое место — как дырка от выпавшего зуба, к которой всё время тянется язык.

— Это уже не отдадут, — сказала Верба. — Лес не грабитель, он собиратель. Он складывает мелочи в свой сундук и не открывает его.

— Ну и ладно, — решил Тео. — Спрошу у самого Талоса. Это, вообще-то, законно.

✦

За белой линией начинался каменистый склон. И там было тепло.

Не жарко — просто по-настоящему тепло, как бывает в конце сентября. Камни отдавали дневное солнце, между ними росла жёсткая трава, и в этой траве трещали упрямые кузнечики, которым никто не сказал, что уже вообще-то пора замолчать.

Тео стянул шапку. Уши сразу стали чужие и счастливые.

И в этот момент клинок под курткой раскалился.

Не потеплел и не дрогнул — вспыхнул так, что Тео почувствовал жар через два слоя ткани и рванул куртку в сторону.

— Опасность! Рядом!

Лея бросила на камни тёмный порошок. А Верба поставила корзину и совершенно спокойно взяла в руки самый большой горшок с рассадой — так, будто собиралась им защищаться. Что, впрочем, было недалеко от истины.

За грудой камней кто-то шевельнулся.

— Выходи! — крикнул Тео. — Мы тебя видим!

Из-за камней вышел мальчик.

Он был примерно на год старше Тео. Худой, стриженный совсем коротко, кожа цвета тёмного меда. А одет был так, будто собирал одежду по дороге: чужая куртка с чужого плеча, поверх неё вязаная кофта, поверх кофты одеяло, подвязанное верёвкой. И из-под всего этого торчали летние сандалии на босу ногу.

Он замёрз до такой степени, что дрожал не руками, а целиком, ровно — как дрожит вода в кружке, если кто-то идёт по полу.

А к груди он прижимал футляр.

Футляр был красивый: янтарного цвета, гладкий, с медными уголками. И совершенно пустой — крышка отвалилась и висела на одной петельке.

Клинок горел так, что рукоять жгла Тео ладонь.

— Он несёт что-то очень плохое, — сказал Тео. — Клинок ещё никогда так не кричал.

Мальчик посмотрел на светящееся лезвие. Потом на Тео. И вдруг просто сел на камни — как садятся, когда сил стоять больше нет и незачем.

— Тогда забирайте, — сказал он и подвинул футляр от себя. Говорил он странно: слова стояли не в том порядке, к какому Тео привык, и каждая фраза получалась как перевёрнутая картинка. — Я шесть дней бежал. Мне уже всё равно.

Тео стоял с поднятым клинком.

Он очень ясно чувствовал, что оружие право. Жар шёл по руке, знание толкалось в голову: шаг влево, перехват, прижать. Всё было понятно, быстро и удобно.

А потом Тео вспомнил яму в лесу, куда он спрыгнул, послушавшись свистка и не послушавшись клинка. И вспомнил Лею с картой за спиной, у которой он эту карту не отнял.

Он опустил лезвие. И, подумав, сделал ещё одну вещь: развернул клинок рукоятью вперёд и протянул Лее.

— Держи. Я хочу поговорить, а он мне мешает думать.

— Ты отдаёшь мне единственное оружие?

— Я отдаю тебе единственный крик. Оружие я и так умею — он мне уже показал.

Лея взяла клинок. И вот тут случилось самое интересное.

В её руке лезвие тоже светилось. Но, когда девочка шагнула к мальчику, свечение не изменилось ни на волосок. А когда она случайно повела рукой в сторону янтарного футляра — свет дёрнулся и стал резче.

Лея повела рукой обратно. Свет успокоился. К футляру — снова дёрнулся.

— Тео, — медленно сказала Лея. — Он предупреждает не про человека. Он предупреждает про вещь.

Верба подошла, наклонилась и посмотрела на пустой футляр очень внимательно, не касаясь.

— Разумеется, — сказала она. — Это футляр летней части. Он девять лет держал в себе целый сезон, а теперь стоит пустой. Такая вещь никогда не бывает безопасной. Мальчик, у тебя от него ладони не болят?

— Болят, — сказал мальчик. — Ночью сильнее.

Он отставил футляр подальше на камни — и клинок в руке Леи сразу успокоился до ровного голубого света.

— Ну вот, — сказал Тео клинку. — А ты кричал на человека. Стыдно.

Он сел напротив мальчика на корточки.

— Как тебя зовут?

— Саф.

— Я Тео. Это Лея. А это Верба, она весенняя хранительница, и она сейчас возьмёт тебя греться, потому что ты синий.

— Уже беру, — отозвалась Верба и накинула на Сафа свой дорожный плащ.

✦

Костёр развели в ложбинке между камнями. Саф придвинулся к огню так близко, что Лея дважды отодвигала его за одеяло.

Он съел лепёшку пекаря в четыре укуса, обжёгся о чай и начал рассказывать.

Его земли лежали за морем: три дня на корабле и ещё два пешком. Там были виноградники, белые улицы и порт, а над портом — старая печь, в которой варили стекло. Летнюю часть в его семье хранили давно, из бабушки в бабушку.

— Хранила бабушка Ясма, — сказал Саф. — Я был при ней. Учился. Хранитель ведь не только держит. Он ещё смотрит, чтобы лето не залезало на осень.

— Как за столом, — сказал Тео. — Один стул — один гость.

Саф удивлённо посмотрел на него и вдруг улыбнулся первый раз.

— Да. Совсем как за столом.

— А теперь хранитель ты?

— Теперь я. Бабушка умерла в тот год, когда лето пришло два раза.

Он сказал это ровно — так говорят про то, что уже отболело. Но Тео заметил, что Саф при этом взял тонкий прутик и стал очень аккуратно ломать его на одинаковые кусочки.

— В тот год лето пришло весной, — продолжал мальчик. — Виноград распустился рано и весь замёрз ночью. Потом лето пришло второй раз, в осень, и сгорела трава, и сгорел корм, и мы к зиме съели всех коз. А потом за море пошли корабли, потому что у нас еды не стало, а у соседей была. Вот так и начали войну. Из-за одного неправильного года.

Верба смотрела в огонь и молчала.

— И тогда пришёл человек, — сказал Саф.

Тео поднял голову.

— В белых перчатках?

— В белых. Очень вежливый. Он говорил, что мою бабушку убил не мороз, а беспорядок. Что год можно сделать ровным. Что если четыре части будут у одного хозяина, то весна станет приходить в свой день, а лето — в свой. И больше никогда никто не съест всех коз и не поплывёт на кораблях к соседям.

— И вы отдали часть? — спросила Верба очень тихо.

— Я отдал.

Саф положил обломки прутика на камень, ровно, в один ряд.

— Мне было десять. Он спрашивал восемь дней. И ни разу не приказал. Он всё время говорил: «Только если ты сам захочешь, Саф». Я сам захотел.

Он посмотрел на Тео.

— Я сказал «да». Своим голосом. Никто меня не заставлял. Я до сих пор помню, как сказал: громко, чтобы он точно услышал. И мне было даже приятно. Я думал, что спасаю всех.

Тео сидел не двигаясь. Он ждал чего угодно: погони, ловушки, злого волшебника. А оказалось, что напротив него у костра сидит мальчик, который в десять лет сделал самое плохое на свете — и не от глупости и не от страха, а из самой обыкновенной любви к своей бабушке и к своим козам.

— А почему ты бежишь? — спросил он.

— Потому что через год я увидел, как они делают.

Саф стянул с руки чужую рукавицу и показал ладонь. Поперёк неё шла тонкая светлая полоска — как остаётся, если очень долго держать в руке что-то холодное.

— Каждый раз, когда им нужен был голос хранителя, они приносили футляр и очень вежливо просили: «Положи руку и скажи „да“, Саф». И я говорил. Восемь раз. А на восьмой я услышал, как мой голос звучит из зеркала уже сам. Без меня. Он говорил «да», а я в это время молчал.

Лея очень медленно опустила клинок на колени.

— Значит, и его голос украли, — сказала она. — Как у Талоса.

— Тогда я убежал, — закончил Саф. — Забрал пустой футляр, потому что без футляра я не хранитель, а просто мальчик. И пошёл за море, к вам. Меня сюда никто не звал, я знаю. Я иду сказать одну вещь. Только не знаю, можно ли её говорить.

— Какую? — спросил Тео.

Саф выпрямился. Получилось у него очень серьёзно, несмотря на одеяло и сандалии.

— Я хочу забрать своё «да» обратно. Оно моё. Я его дал. Я хочу его назад.

Стало тихо. Слышно было только, как трещит костёр и очень далеко кричит какая-то поздняя птица.

— Можно, — сказала Верба.

Она сказала это так спокойно и так твёрдо, что Саф вздрогнул.

— Правда?

— Слушай меня внимательно, летний хранитель. — Верба поставила кружку. — Я сорок дней говорила этому же человеку «нет», а потом на всякий случай остановила время, потому что боялась передумать. Так что уж я-то знаю. Согласие, которое нельзя забрать назад, называется не согласием. Оно называется капкан.

Саф закрыл лицо руками. Плечи у него затряслись, и он очень старался, чтобы никто этого не заметил. А все, конечно, заметили и очень старались не смотреть.

Тео придвинул ему остатки лепёшки. Потом, подумав, придвинул и пятую, запасную.

— Как зовут человека в белых перчатках? — спросил он, когда Саф отнял руки от лица. — Настоящее имя. Не «господин» и не «первый».

— Северин, — сказал Саф. — Их старший. Первый в белых перчатках. Он не колдун. Он считатель. У него книга, и в книге написано, в какой день должно приходить каждое время года. Он говорит: «Я не хочу власти. Я хочу расписания».

Верба закрыла глаза.

— Высокий. Говорит тихо. Всегда сначала соглашается с тобой, а на другой день приходит опять, — сказала она. — Сорок дней подряд.

— Он, — кивнул Саф.

Тео развернул карту.

Три точки — белая, янтарная и медно-красная — за день заметно сдвинулись. Они шли на запад, к нарисованным соломенным крышам. И теперь между ними и деревней оставалось меньше, чем от Тихого Часа до этого костра.

— Он собирает не только части, — понял Тео. — Он собирает согласия. Зимнее у него не вышло: Талос всё рассказал совету и запечатал кольцо. Летнее он получил восемь раз, но летний хранитель сидит вот здесь, у нашего костра, и хочет забрать своё «да» назад. Весеннее ему не дали ни за сорок дней, ни за одиннадцать лет.

— Значит, ему остаётся осень, — сказала Лея.

— А кто хранит осень? — спросил Тео.

Никто не ответил.

На гребень склона они поднялись уже в темноте — посмотреть, далеко ли до дороги.

И дорогу увидели.

По ней, далеко внизу, шла процессия. Длинная, тихая, с фонарями через каждые десять человек. Фонари покачивались и складывались в ровную светящуюся нить, и эта нить тянулась по большой дороге на запад.

Люди шли парами. И у всех на руках белели перчатки.

— Идут в ногу, — прошептала Лея. — Как на празднике.

— Как на уроке, — сказал Саф. — У них всё по расписанию. Даже шаги.

А в середине процессии катилась низкая повозка. И на ней, привязанные ремнями, стояли три закрытых футляра: белый, янтарный и медно-красный.