Ответ свистка

Тео стоял среди первых деревьев Сумеречного леса и пытался вспомнить цвет плаща Талоса.

Красный? Коричневый? Может быть, тёмно-зелёный?

Это было очень странное чувство. Похоже на то, когда просыпаешься и знаешь, что тебе снилось что-то важное, а поймать не можешь: сон отходит, как вода от берега, и остаётся только мокрый песок.

Он точно помнил чёрного ворона на ткани. Помнил серебряную застёжку. Помнил даже каплю дождя на щеке принца, когда тот вернулся из деревни. А цвет исчез, словно его никогда не было.

Тео достал карту и на свободном краю быстро написал: «Полог крадёт мелкие воспоминания. Проверять каждый час». Потом добавил три вещи, которые не хотел забыть ни за что: «Мама велела обедать. Отец оставит вещь у фермера. Талос не может пройти лес».

Чернила высохли почти сразу. В лесу было холоднее, чем снаружи, и воздух был такой чистый, что от него слегка ломило зубы.

Первые полчаса дорога казалась простой и даже красивой. Между стволами тянулась тропинка. Снег был неглубокий, ровный, и на нём отпечатались следы маленьких птиц — крошечные трёхпалые звёздочки, разбегающиеся в разные стороны. Сверху, из тёмной путаницы ветвей, время от времени падал снежный комок и рассыпался в тишине с мягким «пуф».

Тео шёл на восток, как показывала карта, и даже начал придумывать, что расскажет маме.

Потом он заметил дерево с двумя сросшимися корнями. Корни выходили из земли и снова уходили в неё, как ручка у корзины, и под этой ручкой намело маленький сугробик, похожий на подушку.

Через некоторое время он увидел это дерево снова. И ещё раз.

На четвёртый раз Тео остановился.

— Я иду прямо, — сказал он лесу. — Это ты меня поворачиваешь.

Лес ничего не ответил. Только где-то наверху посыпался снег.

Тогда Тео начал хитрить — а хитрить он умел.

Сначала он стал делать на стволах зарубки. Он отошёл, обернулся — и увидел, как кора медленно, лениво, будто нехотя, затягивает свежий след. Так затягивается след пальца на тёплом воске.

Потом он выкладывал на снегу стрелки из веток. Стрелки указывали вперёд. Тео делал десять шагов, оглядывался — и стрелки лежали уже в другую сторону. Ни одна не шевельнулась при нём. Они переворачивались только тогда, когда он не смотрел.

— Это, вообще-то, нечестно, — сказал Тео вслух.

Наконец он привязал к дереву нитку от починенного ковра — ту самую, жёсткую, которую мастер разрешил ему забрать. Нитка была настоящая, из его собственного дня, и Тео очень на неё надеялся. Он пошёл вперёд, разматывая клубок и держа конец в кулаке.

Через десять шагов конец нитки выскользнул у него из пальцев сам. Просто взял и выскользнул, как живая рыбка, и исчез в тумане.

К вечеру Тео снова пришёл к дереву с двумя корнями. Сугробик-подушка был на месте, и Тео уже почти поздоровался с ним как со знакомым.

Свет между стволами стал синим. Вода во фляге покрылась ледяной коркой, и, когда Тео её встряхнул, внутри тихонько зазвенело, как в маленьком колокольчике. Пальцы в перчатках плохо слушались.

Он открыл рюкзак, чтобы достать пирожок, и увидел свисток.

Весемир сказал: «В случае опасности удача поможет тебе выбраться из передряги». Но как именно — не объяснил.

— Очень удобно, — пробормотал Тео. — Дать волшебную вещь и забыть инструкцию.

Он поднёс свисток к губам, но не дунул. А вдруг звук позовёт хищника? А вдруг свисток можно использовать только один раз? А вдруг удача решит, что выбраться из леса — значит вернуться к Талосу?

Клинок под курткой дрогнул.

Тео замер. Тёплая волна прошла по рукояти один раз, затем второй. Опасность была не рядом, но приближалась.

В тумане между деревьями появились три низкие тени.

Они были размером с большую собаку и двигались совсем не так, как двигаются звери. Звери сначала шагают, потом останавливаются, поводят носом, снова шагают. Эти шли ровно и одинаково, будто их тянули на нитках. И самое неприятное: за ними не оставалось следов. Снег под ними был гладкий, как будто по нему никто не проходил.

Тео не стал ждать, пока тени подойдут ближе. Он дунул в свисток.

Звука не было.

По крайней мере, обычного. Тео не услышал ни писка, ни свиста и даже успел подумать, что свисток дырявый и бесполезный. Зато снег на ветках вокруг вздрогнул кругами — так вздрагивает вода в бочке, если бросить туда камешек. Волна пошла широко, беззвучно, между стволами, и где-то очень далеко один раз качнулась ветка.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом далеко справа ответил другой свист — слабый, неровный, самый обыкновенный.

Тео побежал на звук.

Тени ускорились. Клинок нагрелся сильнее и теперь словно тянул мальчика влево, подальше от ответа. Тео понял: артефакты советовали разное. Свисток нашёл шанс, но клинок предупреждал, что путь к этому шансу опасен.

Можно было послушаться клинка и спасаться одному. Вместо этого Тео свернул вправо.

За поваленным стволом открылась глубокая яма.

На дне лежала девочка примерно его возраста. Тёмные волосы выбились из-под шапки и намокли на концах, на щеке было размазано что-то похожее на сажу, а серая куртка вся состояла из карманов: карманы на груди, карманы на боках, карманы даже на рукавах, и все застёгнуты на разные пуговицы — видно, что пришивали их по очереди, много лет.

Её ногу прижала белая корневая петля, гладкая и толстая, как ледяная змея. В руке девочка держала простой костяной свисток. Судя по её лицу, она сидела здесь уже давно и успела как следует рассердиться.

— Ты кто? — спросили они одновременно.

— Потом! — сказал Тео. — За мной гонятся тени.

— Не тени. Морозные ищейки. Они слышат чужое тепло.

— Это намного хуже звучит.

Тео спрыгнул в яму и схватился за корень. Корень был гладким, как лёд, и таким холодным, что пальцы сразу заболели.

— Не трогай руками, — сказала девочка. — Он затянется сильнее.

Тео вынул клинок. Лезвие засветилось голубоватым светом, и в голове появилось знание: рубить сверху нельзя; корень сожмётся. Нужно найти место, где две белые жилки сходятся в одну, и сделать короткий надрез сбоку.

Клинок умел подсказывать движение, но руку Тео не двигал. Мальчик сам нашёл жилки, сам выбрал угол и сам ударил.

Корень лопнул со звуком, с каким лопается лёд на луже, если наступить в самую середину.

Девочка вскрикнула и выдернула ногу. А холод с разрезанной жилки перебежал на клинок и поднялся по руке Тео — быстро, вверх, до самого локтя. Это было не больно. Это было хуже, чем больно: рука вдруг стала чужой, как будто её сделали из дерева и приставили на время. Тео посмотрел на свои пальцы и не смог пошевелить ими, хотя очень старался.

— Цена, — прошептала девочка. — Старая магия всегда берёт цену.

Над краем ямы показалась первая ищейка.

Она была похожа на собаку, которую вылепили из тумана и инея, а потом забыли дать ей шерсть. Сквозь её бок было видно дерево. Вместо глаз мерцали две снежинки, и мерцали они не вместе, а по очереди. Ищейка наклонила голову и принюхалась — беззвучно, без пара из ноздрей, потому что дышать ей было нечем.

Девочка сунула руку в третий карман сверху, вытащила горсть тёмного порошка, похожего на молотые угли, и швырнула его на стену ямы.

Снег на стене почернел — и там, где он почернел, вдруг стали видны ступени. Обыкновенные земляные ступени, вырезанные когда-то давно и присыпанные снегом так ровно, что глаз их не находил.

— За мной!

— За мной!

Они выбрались и побежали. Девочка не искала дорогу глазами. Она касалась деревьев ладонью, слушала ствол и выбирала направление. Ищейки мчались следом, но на развилке девочка потащила Тео прямо в густой кустарник.

— Там нет прохода!

— Поэтому они и подумают, что мы туда не пойдём.

Ветки расступились и сомкнулись за ними, оцарапав Тео по щеке.

За кустарником оказался узкий сухой ручей — просто длинная канавка с песчаным дном и мёрзлыми листьями. Дети легли на дно, прижавшись плечом к плечу, и девочка накинула сверху свой серый плащ.

Тео успел заметить, как ткань меняется. Она не вспыхнула и не заблестела — просто стала цвета снега, вместе с крошечными тенями и голубыми ямками, будто кто-то очень быстро её перерисовал. Изнутри плащ остался серым, и от него пахло дымом и сухими травами.

Ищейки пронеслись мимо. Одна остановилась совсем близко. Тео видел сквозь край ткани её прозрачную лапу. Клинок снова нагрелся, но мальчик не вынимал его. Если лезвие засветится, их заметят.

Тео очень медленно, стараясь не шуршать, достал из рюкзака пирожок.

Он был завёрнут в тряпицу и всё ещё чуть-чуть пах печёными яблоками и корицей — самым домашним запахом на свете, совсем неподходящим для этого места. И он был удивительно тёплым, как будто фермерша сунула его в мешок только что.

Лея тоже это заметила. Она потрогала тряпицу пальцем и посмотрела на Тео так, будто он принёс в яму горячий самовар.

— Он тёплый, — прошептала она. — Двое суток в рюкзаке, на морозе. Как?

— Не знаю. Бабушка хорошо печёт.

Это было самое разумное объяснение, какое пришло Тео в голову, и он вернулся к нему ещё много раз, прежде чем узнал настоящее.

Мальчик отломил крошечный кусочек, подержал его в кулаке, чтобы согреть ещё сильнее, и бросил в сторону, за поваленный ствол.

Прозрачная лапа замерла. Потом ищейка повернулась — вся сразу, как флажок на ветру, — и беззвучно ушла на тепло.

Через минуту лес снова затих.

❄

— Ты отдал еду снежной собаке? — шёпотом спросила девочка.

— Не отдал. Отвлёк.

— Всё равно жалко.

— У меня ещё есть. Мама велела не пропускать обед.

Он сказал это и вдруг испугался: как выглядела мама сегодня утром? Тео помнил её голос, руки, фартук, но лицо на секунду расплылось. Он вытащил карту. Запись была на месте. Воспоминание вернулось не целиком, но страх отступил.

Девочку звали Лея.

Она сказала это так, будто представлялась не человеку, а комиссии: выпрямилась, поправила шапку и добавила: «Ученица путеводов, второй год». Потом чихнула и сразу стала обыкновенной девочкой, которая просидела сутки в яме.

Путеводы, объяснила она, — это люди, которые умеют проходить Полог, потому что слушают деревья. Не разговаривают с ними, нет: слушают. Как слушают, приложив ухо к двери.

Её селение находилось с другой стороны леса. Три дня назад морозные ищейки появились у троп — раньше их там никогда не было. Лея отправилась узнать, откуда они пришли, никому не сказав, и очень гордилась этим ровно до того момента, как наступила в корневую петлю.

— Почти сутки, — сказала она. — Я успела съесть весь запас и выучить наизусть, сколько у меня карманов.

— Значит, мой свисток привёл меня к тебе, — сказал Тео.

— Нет. Твой свисток позволил нам услышать друг друга. Прийти ты решил сам.

Тео понравилось это объяснение. Оно было похоже на правду.

— А почему ты ответила?

Лея показала свой костяной свисток.

— У путеводов один сигнал означает: «Я потерял дорогу». Два: «Я ранен». Ты просвистел так, будто потерял дорогу, ранен, горишь и очень недоволен.

— Волшебные вещи не умеют играть по правилам.

— Или их хозяева не читают инструкции.

Они выбрались из ручья. Тео заметил, что его волшебный свисток стал серым и холодным.

— Он сломался?

Лея поднесла его к уху.

— Спит. До следующего рассвета, наверное. За один день нельзя всё время звать удачу. Она перестанет быть удачей и станет приказом.

Теперь путь находила Лея. Она шла, положив ладонь на каждый третий ствол, и иногда стояла так по нескольку секунд с закрытыми глазами. Один раз она сказала: «Этому больно» — и они обошли дерево кругом.

И она объяснила Тео главное правило леса.

Полог сильнее всего сбивает тех, кто думает только о цели. Чем крепче человек твердит себе «мне нужно на восток, мне нужно на восток», тем послушнее лес разворачивает его обратно. А чтобы пройти, надо помнить, ради кого идёшь.

— Поэтому у нас карманы, — сказала Лея.

Она стала выкладывать на рукавицу свои сокровища, и Тео понял, что зря считал её карманы бесполезными. Там была большая перламутровая пуговица от бабушкиного плаща. Половинка гребешка. Записка «принеси соль» — сто лет как выполненная и всё равно сохранённая. И сухой лист клёна, тонкий, как крылышко, с надписью на черенке: «от Мири».

— Сестра, — коротко сказала Лея и убрала лист обратно.

Тео показал ей список на карте.

— Этого мало, — сказала Лея. — Слова помогают голове. Лесу нужно что-то, что помогает сердцу.

Тео полез в рюкзак и разложил своё: два пирожка фермерши в тряпице, жёсткую нитку от ковра, чёрное вороново перо с подоконника. А потом дотронулся до старого ремня, на котором отец пробил новую дырку — самую последнюю, чтобы ремень держался на похудевшем сыне.

Получалось, весь его путь уже был наполнен такими вещами. Он просто не знал, что это и есть багаж.

❄

К ночи они дошли до каменной площадки.

Здесь снега почти не было — его будто сдували годами. Камень под ногами был гладкий, тёмный, с белыми прожилками, и по нему тянулся круг, выложенный из камешков поменьше.

Посередине стоял столб чуть выше Тео. С четырёх его сторон были вырезаны знаки четырёх времён года: почка, солнце, лист и снежинка. Вырезаны глубоко, крепко, рукой, которая не спешила. Тео обошёл столб и потрогал каждый знак по очереди: почка была тёплой, солнце тёплым, лист тёплым.

Снежинка светилась.

Не ярко — слабым белым светом, как светится вода, если посветить в неё снизу. И камень вокруг снежинки был покрыт мелким сухим инеем, хотя больше на площадке инея не было нигде.

— Так не должно быть, — тихо сказала Лея. — Они все четыре должны спать.

— А почему их четыре? — спросил Тео.

— У нас про это есть считалка. Её учат маленьких, вместе со «сорока-вороной». — Лея потёрла озябшие руки и проговорила быстро, нараспев, как проговаривают то, что знают слишком хорошо: — «Четверо держат, четверо и отпустят; пятому не дадут ни один, ни другой».

— И что это значит?

— Понятия не имею. Мне было четыре года. — Она пожала плечами. — Я тогда решила, что это про кастрюли.

Тео посмотрел на четыре вырезанных знака и почему-то запомнил считалку целиком — хотя в тот вечер она показалась ему просто детской ерундой.

У подножия столба лежал медный кружок.

Тео поднял его и сразу узнал герб: чёрный ворон с расправленными крыльями. Такой же был на печати в футляре Талоса.

— Это знак вашего принца? — спросила Лея.

— Да. Но Талос сказал, что не может пройти Полог.

— Тогда как его печать оказалась здесь?

Клинок под курткой Тео нагрелся в третий раз.

Мальчик стоял очень тихо. Ветер тронул его волосы. Где-то далеко хрустнула ветка, и было совершенно непонятно, кто на неё наступил.

На этот раз опасность была не впереди и не позади.

Она лежала у него на ладони — маленькая, тёплая от его же руки и очень знакомая.