Сон об опустевшей деревне

Прошёл месяц, и Тео почти поверил, что всё это ему приснилось.

Так бывает: если каждый день делать обыкновенные дела, самое невероятное постепенно становится тише. Тео ходил в школу и перепрыгивал четвёртую ступеньку. Помогал отцу перекладывать крышу над пристройкой. Носил воду. Отбирал у кота повозку, потому что кот вдруг решил, что повозка — это кровать. Один раз подрался с мельниковым Пронькой из-за того, кто первый нашёл гнездо.

Жестяная коробка лежала под кроватью за валенками.

Тео открывал её всё реже. Сначала каждый вечер, потом раз в неделю, а потом как-то не открыл двенадцать дней подряд и очень испугался, когда это заметил.

Он посмотрел на свисток и на клинок. Вещи были на месте. Он подержал клинок в руке — и рука снова сама всё поняла, как в первый день.

— Значит, было, — сказал Тео вслух.

А через минуту уже думал, не выпросить ли у мамы завтра пирог с луком.

❄

Сон пришёл в ночь на воскресенье.

Во сне Тео вышел на двор и сразу понял, что что-то не так, хотя не понял что.

Потом сообразил: не было звуков.

Ни петуха, ни собаки Пронькиных, ни скрипа ворота у колодца. Ни ветра. Стояла такая тишина, что слышно было, как у него самого стучит в ушах.

Дверь их дома была открыта.

Тео заглянул. На столе стояла кружка, и в ней было молоко. Рядом лежал недошитый мамин чулок с иголкой, воткнутой в клубок. Отцовская куртка висела на гвозде.

Мамы и отца не было.

Он вышел и пошёл по деревне.

Все двери были открыты. У кузнеца в горне лежали серые угли. У тётки Меланьи на плетне сохли перевёрнутые горшки — все семь, как обычно. У школы на четвёртой ступеньке лежала чья-то забытая шапка.

И нигде, совсем нигде, не было ни одного человека.

Тео звал. Голос не разносился: слово выходило из рта и падало, будто в вату.

Он побежал домой, в свою комнату, и остановился на пороге, потому что из-под кровати шёл свет.

Свет был яркий, голубовато-белый, и он лился ровными полосами между валенками, как льётся утро между неплотно закрытыми ставнями. Тео стало страшно так, как бывает страшно только во сне: не «сейчас укусят», а «сейчас скажут правду».

Он опустился на пол и вытянул коробку.

Крышка была тёплая. Внутри лежал клинок и светился.

А потом сверху, откуда-то из воздуха, заговорил Весемир.

Тео не видел его. Он только слышал голос — тот самый, немного скрипучий, с паузами в неудобных местах.

— Ты не проснулся, мальчик. Ты забыл.

— Я не забыл! Я помню замок!

— Ты забыл имя.

Тео открыл рот, чтобы возразить, и вдруг понял, что старик прав.

— Слушай теперь внимательно, потому что второй раз я говорить не смогу. Иди по большой дороге. Найди владения Талоса. Добейся встречи с самим принцем, а не с его людьми. И обязательно спроси его про артефакты. Слышишь? Обязательно спроси про артефакты.

— Талос, — сказал Тео. — Талос, Талос, Талос.

— Вот так, — сказал голос. — А теперь смотри в окно.

Тео посмотрел.

За окном шёл снег.

❄

Он проснулся так резко, будто его дёрнули за плечо.

В комнате было светло — не по-обычному светло, а слишком: тем особенным неправдоподобным светом, который бывает только от снега.

Тео сел. Сердце колотилось. Он произнёс вслух, для проверки:

— Талос.

Имя не пропало.

Он выскочил из-под одеяла и подбежал к окну.

Двор был белый.

Снег лежал на дровяной поленнице ровной шапкой. Лежал на колодезном вороте. Лежал на перевёрнутых горшках тётки Меланьи и делал их похожими на семь маленьких кулей. Голые ветки яблони стали толстыми и мохнатыми. Всё было тихо, чисто и очень красиво.

Тео стоял и смотрел, и ему было совсем не красиво.

Потому что на дворе стояла осень. Позавчера он ел последние яблоки. Вчера отец говорил, что до морозов надо успеть с крышей.

Из-за двери донёсся звук.

Тео побежал на кухню.

Мама была там. Она сидела на корточках у печки и раздувала угли, и от неё пахло дымом, и на локте у неё была мука, потому что она с утра ставила тесто.

Отец сидел у стола и точил нож.

Тео сделал такую вещь, за которую потом было немного стыдно: он подошёл и молча обнял их обоих, сначала маму, потом отца, ничего не объясняя.

— Что это ты? — удивилась мама.

— Ничего.

— Приснилось что?

— Ничего, — сказал Тео.

Отец посмотрел в окно.

— Рано, — сказал он.

И больше ничего не добавил, но нож точил ещё долго. Уговаривать родителей Тео начал в тот же день и провозился до вечера.

Он не рассказал ни про замок, ни про старика, ни про коробку под кроватью. Он и сам не смог бы объяснить, почему решил молчать. Наверное, потому что не хотел доказывать, — а он точно знал, что доказать не сможет.

Поэтому он говорил другое.

Что снег в октябре — это неправильно и все взрослые об этом говорят. Что во владениях принца Талоса есть учёные люди, которые понимают про погоду. Что он не маленький и что тётка Меланья в его годы уже ходила в город одна. Тут он немного приврал, но тётка Меланья была далеко.

Мама сказала «нет» четырнадцать раз.

А потом отец расстелил на столе кусок бересты и стал чертить.

— Смотри, — сказал он. — Отсюда до развилки — сутки хода, если не сидеть. У развилки сворачивать нельзя ни при каких обстоятельствах: там налево лес, и туда не ходят. От развилки до города ещё день. Понял?

— Понял.

— Дальше. — Отец не поднимал головы. — На полдороге, у большой дороги, живёт хуторянин Тихон. Я у него брал скобы четыре года назад. Скажешь, что сын Матвеевич, и он тебя не выгонит. Если что случится — иди туда, а не вперёд.

Мама стояла в дверях и молчала.

— И вот что, — сказал отец. — Ты идёшь до города, находишь этих учёных людей и присылаешь весть. С обозом, с попутным, как получится. Если вести не будет через двадцать дней, я запру мастерскую и пойду за тобой сам. Это не угроза, сын. Это условие.

— Двадцать дней, — повторил Тео.

— И обедать, — сказала мама.

Собирали его втроём до самой ночи.

Мама испекла в дорогу хлеба и завернула его в тряпицу, а потом достала из буфета мешочек и высыпала на стол монеты. Их оказалось тридцать пять. Тео знал эти монеты: это был запас на плохой год.

Отец проверил его ботинки, поворчал на подошву, но менять не стал, потому что других не было. Потом взял ремень, посмотрел на сына, пробил в ремне новую дырку — самую последнюю — и затянул.

— Похудел, — сказал он.

Клинок и свисток Тео сунул на самое дно рюкзака, под хлеб, и всю ночь боялся, что мама найдёт.

❄

Он вышел до света.

Первые часы были даже приятные. Снег скрипел, воздух был звонкий, и Тео шёл быстро и придумывал, как будет разговаривать с принцем. Получалось очень здорово. В его голове принц оказывался высоким, сразу всё понимал и немедленно давал отряд.

К полудню стало скучно.

К вечеру заболели ноги.

К ночи Тео понял, что «сутки хода» — это не «долго идти», а совсем другое дело. Дорога шла и шла. Одна и та же дорога: справа поле, слева поле, впереди дорога. Он останавливался, ел хлеб, шёл дальше. Потом останавливался, потому что не мог не остановиться, и снова шёл, потому что сидеть на снегу было хуже.

Ботинки сдались первыми.

Сначала правый стал пропускать воду в одном месте у большого пальца. Потом подошва отошла на левом, и он стал при каждом шаге хлюпать. К концу вторых сумерек Тео уже точно знал, что у него на правой пятке дырка, потому что через неё заходил снег, а потом становилось мокро и тепло, а потом — мокро и холодно.

Стемнело быстро. Ветер повернул.

Снег пошёл такой густой, что дорога впереди пропала.

И вот тогда Тео впервые за всю дорогу испугался по-настоящему. Не от волков и не от разбойников. От очень простой мысли: если он сядет, он не встанет.

Он шёл и считал шаги до ста, потом начинал заново. На четвёртой сотне справа от дороги показался свет. Хутор был маленький: дом, сарай, пристройка, плетень, за плетнём поле.

Тео постучал.

Открыл старик — невысокий, в накинутом тулупе, с лампой в руке. Он посмотрел на мальчика, на его ботинки, на снег за спиной и сказал:

— Ну заходи, чего стоишь.

В доме было горячо, и от этого сразу заломило пальцы. Пахло щами и вымытым деревом. Из-за печки вышла старушка в платке, взглянула на Тео и, не сказав ни слова, налила ему миску.

Тео вспомнил слова отца.

— Я сын Матвеевича. Он у вас брал скобы.

— Матвеевича помню, — сказал старик. — Скобы были плохие. Я Тихон. Она — Ганна.

Тео полез за монетами.

— Я заплачу за ночлег.

Тихон посмотрел на протянутую руку так, будто ему предложили съесть табуретку.

— Убери.

— Но я же...

— Убери, я сказал. — Старик сел напротив. — Денег я с тебя не возьму. А работу возьму. У меня к тебе дело есть, и оно как раз твоего роста.

— Какое?

— Вороны, — сказал Тихон. — Житья от них нет. Второй год всё поле обносят. Пугало я поставил, а оно им, видать, не нравится. Стоит палка в тряпке, они на неё садятся и оттуда смотрят, где что клюнуть.

Тео поставил ложку.

— А вы ему ботинки делали?

Старик уставился на него.

— Чего?

— Ботинки. И шапку. Вороны не палку боятся, они боятся человека. У палки нет низа. Она сверху есть, а внизу нет, и получается не человек, а флаг.

Ганна за печкой очень отчётливо хмыкнула.

— Утром покажешь, — сказал Тихон.

Ночевать Тео устроили в пристройке у стога сена. Там было холоднее, чем в доме, но сено грело снизу, а Ганна принесла старое одеяло, от которого пахло сушёной травой.

Оставшись один, Тео сделал то, что делал теперь каждый вечер: достал из рюкзака клинок.

Лезвие было тёмное и холодное.

Он подержал его на ладони, повернул к свету щели в двери, посмотрел ещё раз. Ничего. Ни искры, ни тепла.

— Значит, вам можно доверять, — сказал Тео сену и заснул раньше, чем додумал эту мысль до конца. Утром они с Тихоном переделывали пугало.

Тео сделал крестовину пониже, чтобы у пугала появились «плечи». Из старого мешка набили голову. Шапку принесла Ганна — драную, но настоящую, с ушами.

А потом дело встало на ботинках.

— Нет у меня лишних, — сказал Тихон. — Все на ногах.

Тео посмотрел на свои.

Правый пропускал воду, у левого болталась подошва, на правой пятке была дырка, через которую всю прошлую ночь заходил снег. Идти в них ещё день было можно. Наверное.

Он снял их и приладил к нижней перекладине.

— Ты чего делаешь? — спросил Тихон.

— Заканчиваю.

Пугало получилось до неприятного похоже на человека. Тео отошёл на десять шагов и посмотрел издалека, как смотрят на свою работу. Левый ботинок стоял криво — он вернулся и поправил.

На крыше сарая, справа от флюгера, сидела большая чёрная ворона и внимательно смотрела вниз.

Ганна вышла из дома и погнала её метлой.

— Кыш! Кыш, разбойник! Вишню он тут не найдёт, вишня в июле!

Ворона неохотно перелетела на плетень.

А потом старушка поставила перед Тео на скамейку две вещи.

Первой были ботинки. Крепкие, разношенные, немного велики — Тео потом набил в носки сена. Тихон буркнул, что они всё равно лежат без дела, и очень быстро ушёл в сарай, чтобы не отвечать на «спасибо».

Второй была тряпица, а в тряпице — пирожки с яблоками, штук восемь, ещё горячие.

— В дорогу, — сказала Ганна. — И вот что: они у меня не остывают, ты не пугайся.

Тео тогда решил, что это шутка старушки, которая гордится своей стряпнёй.

Он засмеялся, сказал спасибо и убрал тряпицу в рюкзак — и потом целый месяц удивлялся, доставая тёплый пирожок на морозе, и каждый раз забывал удивиться до конца, потому что рядом всегда происходило что-нибудь поважнее.

К полудню он был уже далеко на дороге.

А вороны на поле Тихона в тот день больше не садились.