Город и незнакомец

Развилку Тео увидел издалека, потому что она горела.

Сначала он подумал, что это костёр, и обрадовался. Потом понял, что огней два, и они стоят слишком ровно. А когда подошёл ближе, стало ясно: у поворота на каменных подставках торчали два настоящих факела, и кто-то, наверное, каждый вечер приходил их зажигать.

Тео долго стоял и смотрел на них.

Он никогда раньше не видел, чтобы огонь зажигали просто для дороги. У них в деревне свечу берегли и лучину гасили, если выходили из комнаты. А тут горело само, для всякого, кто пройдёт, — и это подействовало на Тео сильнее, чем всё, что он потом увидел в городе. Он вдруг очень ясно понял, что дошёл до чужих, богатых, незнакомых мест.

На столбе между факелами была прибита доска с двумя стрелками.

Правая стрелка была новая, аккуратная, и по ней шли выжженные буквы: «Владения Талоса».

Левая была старая. Дерево на ней потрескалось, буквы едва читались, а сверху кто-то давно вырубил топором две глубокие борозды крест-накрест — так, будто хотел эту надпись зачеркнуть, но передумал и оставил.

Тео присмотрелся.

«Сумеречный лес».

От левой дороги тянуло холодом. Не ветром — просто холодом, как из погреба, когда открывают крышку. И снега на ней было заметно больше, чем на правой, хотя шли обе от одного столба.

Тео вспомнил отца: «У развилки сворачивать нельзя ни при каких обстоятельствах».

— Мне и не надо, — сказал он вслух левой дороге, зачем-то очень вежливо, и свернул направо.

Он шёл ещё полдня и всё думал: кто и почему зачёркивает указатель, вместо того чтобы его просто снять.

❄

Ещё до города снег кончился.

Он кончился не сразу и очень странно: сначала стал тонким, потом остался только в колеях и в тени у обочины, потом пропал совсем. Тео шёл по мокрой земле, потом по сырой траве, и в одном месте увидел вдоль дороги жёлтые одуванчиковые листья — живые, зелёные с изнанки, будто здесь никто и не слышал ни про какой мороз.

Он обернулся. Сзади, там, откуда он пришёл, поле было белое.

Впереди — бурое.

Город открылся сразу, из-за поворота, и Тео остановился так резко, что чуть не упал.

Первое, что он увидел, была стена.

Она была высотой в четыре его дома, сложена из тёсаного серого камня, и по её верху шли зубцы, между которыми ходили люди. Настоящие люди, наверху, по стене. Тео стоял и смотрел на них, пока не заболела шея.

За стеной поднимались крыши, и крыш было столько, что они не кончались. А над крышами торчали высокие тонкие трубы, и из них шёл дым — не восемь дымов, как в деревне, а сотни, и вместе они делали над городом сизое облако.

Ворота были открыты. Возле них стояли два стражника в железных шапках, а перед ними — маленькая очередь: телега с сеном, женщина с корзиной, двое верховых.

Тео подошёл и стал ждать.

Телегу пропустили. Женщину пропустили. Верховых пропустили не сразу, но пропустили.

Потом стражник посмотрел на Тео.

— Чей?

— Я... из деревни. По большой дороге.

— Какой деревни?

Тео назвал. Стражник переглянулся со вторым, и второй пожал плечами: он тоже не слышал такого названия.

— Куда идёшь?

— К принцу Талосу.

Второй стражник засмеялся. Не злобно — просто засмеялся, как смеются взрослые над очень смешным ребёнком.

— Все туда идут. Иди отсюда.

— Мне правда надо!

— Иди отсюда, — повторил первый уже без всякого смеха. — В город чужих детей одних не пускаем. Приведи взрослого.

Тео отошёл.

Он сел на камень шагах в тридцати от ворот, обхватил колени и просидел так, наверное, полчаса. Внутри у него было очень нехорошо: не обидно, а как-то пусто. Он шёл двое суток. Он стёр в дырки ботинки. Он не знал, что делают, когда тебя просто не пускают.

Потом он начал смотреть.

Он и раньше замечал, что если долго на что-то смотреть, оно начинает объясняться. Так было с лестницей и с замком на двери. Поэтому Тео сидел и смотрел, кого пускают.

Пустили мужика с мешками — он что-то сказал, и его пустили.

Пустили двух женщин с ребёнком.

Пустили мальчишку. Своего, городского: он бежал со стороны поля и с разгону проскочил в ворота, и стражник даже не повернул головы.

Вот оно, понял Тео.

Дело не в возрасте. Дело в том, чей.

Он снял с плеч рюкзак, вытащил хлеб, съел половину — не потому, что хотел, а чтобы руки чем-то занять, — и стал придумывать. Придумывал он долго и тщательно, потому что понимал: если собьётся, будет хуже, чем сейчас.

Потом вымазал ладони в сажу от факела, растрепал волосы, вытащил рубаху из штанов и пошёл к воротам чуть-чуть боком, как ходят, когда ужасно куда-то опаздывают.

— Дяденька, пустите, я домой!

Стражник посмотрел на него сверху.

— Ты ж уходил.

— Ну да! Я вокруг обошёл, думал, тут другой вход. — Тео говорил быстро, не давая себе времени испугаться. — Мы в прятки играли, с утра ещё, а ребята разбежались, а меня в это нарядили, — он дёрнул свою куртку, — потому что я чужестранца изображал, у нас так игра называется, и меня водить оставили, а они все домой ушли! А мне мама сказала до темноты!

Стражник молчал.

— Меня и правда мама убьёт, — добавил Тео и, честно говоря, немного не соврал, потому что мама действительно бы сказала многое.

Второй стражник вздохнул.

— Вот с этими прятками каждую неделю, — сказал он первому. — Помнишь, в прошлом месяце двое в водостоке сидели?

— Помню.

Первый посмотрел на Тео ещё раз, дольше.

— Иди, — сказал он наконец. — И куртку эту сними, дурак, застудишься.

Тео прошёл в ворота.

Прошёл шагов двадцать и только тогда позволил себе выдохнуть, и от этого выдоха у него так задрожали руки, что он засунул их в карманы.

Он врал взрослым и раньше — про то, кто разбил кувшин, и про то, кто открыл амбар. Но так, целой историей, с прятками, с игрой и с мамой, — никогда.

Получилось очень легко.

Именно это ему потом и не понравилось.

❄

А потом Тео поднял голову и на четверть часа забыл вообще про всё.

Улица шла вверх, и по обеим её сторонам стояли дома. Дома были из камня. Они были в пять этажей — Тео посчитал по окнам, — а один, дальше, кажется, в шесть. Он никогда не думал, что люди могут жить один над другим так высоко, и всё пытался понять, как они там носят воду.

Улица была вымощена булыжником. По булыжнику ехали телеги, и грохот от них стоял такой, что приходилось говорить громче. Пахло всем сразу: хлебом, лошадьми, дымом, рыбой, кожей и чем-то сладким.

Над дверями висели вывески — не написанные, а железные.

Тео понял это не сразу и очень обрадовался, когда понял: над булочной висел кованый крендель, над сапожной — сапог, над кабаком — кружка с пеной, и пена тоже была из железа. Значит, необязательно уметь читать, чтобы найти нужную дверь. Он подумал, что это удивительно умно придумано, и решил рассказать отцу.

На рыночной площади торговали в четыре ряда.

Тео обошёл её всю. Он трогал ткани, пока на него не шикнули. Он смотрел на живых кур в клетках, на гору капусты, на разложенные ножи. У одной лавки он простоял очень долго: там продавали оружие, и на стойках висели мечи, и мальчик лет двенадцати чистил их тряпкой, и Тео до боли позавидовал этому мальчику, пока не сообразил, что у самого под хлебом в рюкзаке лежит вещь получше.

Стемнело быстро.

Тео вспомнил, зачем он здесь, и спросил у торговки, где дворец.

— Прямо и вверх, — сказала она. — Только ночью не ходи, до утра всё равно не пустят. Ищи ночлег.

❄

Гостиницу он нашёл по вывеске — по железной кружке с железной пеной.

На первом этаже был кабак, и оттуда шёл такой шум, что дверь как будто дышала. Тео потянул её и вошёл, и его сразу окатило теплом, чадом и гулом.

За длинными столами сидело человек сорок. Кто-то пел, причём двое пели разное. У стены двое взрослых мужчин уже держали друг друга за рубахи, а вокруг стояли остальные и явно не собирались мешать. Под ногами хрустела шелуха. Собака под столом с непоколебимым спокойствием ела что-то с пола.

Тео пробрался к стойке.

За стойкой стоял хозяин: усатый, широкий, с большим красным носом и с полотенцем на плече. Он посмотрел на мальчика сверху вниз — сначала на лицо, потом на ботинки, потом на рюкзак.

Тео потом много раз вспоминал этот взгляд. Хозяин смотрел не как на гостя. Он смотрел, как отец смотрит на бревно, прикидывая, сколько выйдет досок.

— Комнату, — сказал Тео. — Одну ночь.

— Плати вперёд.

Тео развязал мешочек и выложил монеты на стойку — все, потому что не сообразил отсчитать заранее.

Хозяин двинул их пальцем и очень быстро пересчитал.

— Тридцать пять.

— Да.

— Комната — тридцать.

Тео посмотрел на него.

— Тридцать?

— Тридцать. — Хозяин полотенцем протёр стойку рядом с монетами. — Дорогой город, малый. Один день в году такая цена, и повезло же тебе попасть.

За спиной Тео двое пьяных начали ронять скамейку.

Тео стоял и очень старался думать.

Он знал, что его обманывают. Он это чувствовал так же ясно, как чувствуют дым. Но он не знал, сколько стоит комната в чужом городе. Он не знал, есть ли рядом другая гостиница. Он знал только, что на улице темно и сыро, и что если он уйдёт, ему придётся ночевать где-то, где будет ещё хуже, чем в кабаке.

Тридцать. Останется пять.

— А завтра... — начал он.

— Завтра будет завтра.

Тео пододвинул монеты к хозяину.

И в этот момент на монеты сверху легла чужая ладонь.

Она легла спокойно и без всякого шума — просто накрыла деньги и осталась. Рука была в дорожной кожаной рукавице с обрезанными пальцами, и на среднем пальце поверх рукавицы тускло блестело узкое серебряное кольцо.

Тео обернулся.

Рядом стоял высокий человек в тёмном дорожном плаще с поднятым воротником. Лицо он держал в тени капюшона, и было видно только подбородок и краешек рта. Плащ был мокрый на плечах — значит, человек только что вошёл с улицы.

— Сколько стоит комната? — спросил незнакомец.

Он спросил тихо. Но в кабаке почему-то стало заметно тише — не совсем тихо, а как будто шум отодвинулся на шаг.

— Тридцать, — сказал хозяин.

— Сколько стоит комната?

— Я же сказал — трид…

Незнакомец шевельнул левой рукой, и Тео увидел, что у него под плащом клинок, и что этот клинок уже вышел из ножен на ладонь.

Он не замахнулся. Он просто дал посмотреть.

Хозяин очень внимательно уставился на свои монеты.

— Десять, — сказал он. — Комната стоит десять.

— Верни ему всё.

— Так я же...

— Верни ему всё и дай комнату даром. За беспокойство.

Монеты вернулись к Тео так быстро, что две скатились со стойки, и он поймал одну на лету, а вторую потом нашёл под скамейкой.

Хозяин снял с гвоздя ключ, положил его перед мальчиком и ушёл в дальний конец стойки, где немедленно начал очень старательно перетирать кружки.

Тео повернулся к незнакомцу.

— Спасибо. Я... а как вас зовут?

Человек в плаще смотрел на него сверху. Из-под капюшона Тео разглядел только глаза — и почему-то запомнил, что смотрели они не удивлённо, а как смотрят на знакомого.

— Мы ещё встретимся, — сказал незнакомец.

— Но я хочу знать, кому я...

— Мы ещё встретимся, — повторил он, повернулся и вышел.

Тео бросился за ним и успел добежать до двери.

На улице сыпалась мелкая морось, и было пусто. Только далеко, там, где переулок поворачивал вверх, качнулась тень — и всё. Комната была маленькая: топчан, табуретка, окошко в ладонь.

Тео запер дверь, посидел на топчане и понял, что ужасно устал — так устал, что даже думать получалось только медленно, по одной мысли.

Мыслей было три.

Первая: сегодня он соврал взрослым и его пустили. Вторая: сегодня его обманывали и почти обманули. Третья, самая непонятная: в кабаке, где сидело сорок человек, среди которых он был единственный чужой мальчик, нашёлся кто-то, кто заметил его раньше, чем он сам заметил, что его обманывают.

Тео достал из рюкзака клинок и положил под подушку.

— Ты бы хоть предупредил, — сказал он ему.

Клинок был тёмный и холодный, и это, если подумать, был честный ответ: хозяин гостиницы был жадный, но не опасный.

Тео задул свечу и заснул мгновенно, не сняв ботинок.