Голос в белой перчатке

Щелчок под полом прозвучал негромко.

Так щёлкает в шкатулке замочек, если повернуть в нём маленький ключик, — совсем не страшный звук.

Но весь дом без окон вздрогнул. По полу прошла дрожь, зеркало качнулось в раме, и где-то далеко внизу, в каменном животе дома, тяжело повернулось что-то огромное. Тео почувствовал этот поворот пятками.

А потом на весенней мозаике раскрылась первая нарисованная почка.

Это было очень красиво и очень неправильно. Каменные лепестки разошлись, как разошлись бы настоящие, — и из щели между зелёными камешками показался росток. Не каменный. Настоящий, живой, влажный, с той самой тонкой согнутой шейкой, с какой всходит горох.

Он вытянулся на ладонь. Потом на две. Потом на три — быстро, как будто кто-то тянул его сверху за ниточку, — нашёл ножку зеркала и обвился вокруг неё.

— Весенняя дверь открывается, — сказала Лея.

— Тогда давай её закроем.

— Прекрасный план. Осталось придумать маленькую неважную подробность: как.

Из медного футляра снова донёсся голос Весемира:

— Тео, не позволяй открыть весеннюю дверь.

Тео поднёс футляр к уху.

— Я уже понял! А что именно нужно сделать?

Голос повторил те же слова, с той же паузой и той же хрипотцой:

— Тео, не позволяй открыть весеннюю дверь.

Лея взяла футляр, поднесла к своему уху и постояла с закрытыми глазами, как она слушала деревья.

— Это не разговор, — сказала она наконец. — Зимний осколок просто запомнил фразу. Как лёд запоминает след конька: конёк уехал, а полоска осталась.

— Значит, Весемир оставил предупреждение, но забыл оставить инструкцию.

— Взрослые любят так делать. Тогда дети не могут доказать, что инструкция была плохая.

Несмотря на страх, Тео фыркнул. Лея улыбнулась — и в круглой каменной комнате сразу стало чуточку светлее, хотя ни одна свеча не зажглась.

Росток тем временем добрался до рамы зеркала и пополз по ней вверх.

И там, где он касался старого дерева, вспыхивали маленькие зелёные буквы. Они загорались одна за другой, как загораются окошки в доме, когда наступает вечер, и держались ровно столько, чтобы их успеть прочитать.

Тео прочитал вслух:

— «Первый замок — голос хранителя. Второй — рука путевода. Третий — согласие избранного».

— Рука путевода — это моя рука, — сказала Лея. — А избранный, похоже, ты.

— Тогда чей голос открывает первый замок? — Тео перечитал строчку. — Тут написано «хранителя». Хранителя чего?

Лея вдруг замолчала и села на корточки перед мозаикой.

— Тео. Считалка. «Четверо держат, четверо и отпустят».

— Про кастрюли?

— Не про кастрюли. — Она подняла на него глаза, и в них было очень взрослое понимание. — Четыре части — четыре человека. У каждого сезона свой хранитель. Живой, с руками и с голосом. И если дверь просит голос хранителя, значит, замки открываются не силой. Они открываются согласием.

Тео почувствовал, как у него холодеет спина — и не от мороза.

— Тогда кто согласился на зимнюю дверь?

Зеркало ответило за них.

Серый туман за стеклом сгустился и собрался в человека с белыми перчатками.

Он поправил одну перчатку. Потом другую. Он делал это неторопливо, будто у него было сколько угодно времени, и почему-то именно от этой неторопливости у Тео похолодело в животе. Лица по-прежнему не было видно.

Зато голос прозвучал ясно.

И это был голос Талоса.

— Открой весеннюю дверь, — сказал он.

Клинок Тео раскалился под курткой. Мальчик отшатнулся. Он знал этот спокойный, уверенный голос. Слышал его у карты, когда принц так хотел убедить Тео идти в лес, что магия сама вплелась в слова.

Лея сделала шаг к мозаике.

Она сделала его совершенно спокойно, не торопясь, как ходят по своему дому, — и это было хуже всего.

— Стой! — крикнул Тео.

Она замерла с поднятой ногой и медленно опустила её на пол. Потом посмотрела на свои ботинки так, будто увидела их впервые.

— Я хотела… — Лея нахмурилась. — Сама не знаю чего. Мне показалось, что так надо.

— Это не Талос. Зеркало украло его голос.

Человек в перчатках слегка поклонился.

— Какая разница, кому принадлежит рот, если люди всё равно слушаются голоса?

— Большая, — сказал Тео. — Хранитель зимы — это Талос, да? Ему отдали часть на хранение, и значит, его голос дверь принимает за свой.

Человек в белых перчатках не ответил. Он только очень аккуратно поправил перчатку — и Тео понял, что попал.

— Или это уже не Талос, — тихо добавила Лея. — А тот, у кого зимняя часть сейчас. Дверь ведь не знает, кто хороший. Она знает, у кого камень.

По весенней мозаике пробежала зелёная волна. Первый замок уже был открыт. Из-под пола донёсся второй щелчок — ещё не полный, словно ключ вошёл в замочную скважину, но не повернулся.

Правая ладонь Леи засветилась. Пальцы сами потянулись к зелёной почке.

Тео схватил подругу за рукав — и почувствовал, что его собственные ноги больше не свободны.

Корни обвили его ботинки. Они не сжимали, не царапали и не тянули. Наоборот: от них шло тепло. Хорошее, ленивое, летнее тепло, от которого сами собой закрываются глаза. Пахло травой после дождя. Где-то очень близко, кажется, гудела пчела, хотя откуда бы взяться пчеле в каменном доме без окон.

И Тео поймал себя на мысли, что торопиться, вообще-то, некуда. Что можно сесть прямо здесь, на тёплый пол, и просто смотреть, как распускаются цветы.

Он даже согнул колени. И тут же испугался — потому что понял, что чуть не сел.

— Весна не злая, — прошептала Лея. — Она просто хочет начаться.

— Но сейчас её начинают чужим приказом.

Тео вынул клинок.

Лезвие вспыхнуло голубым, и в голову хлынула целая россыпь движений — так ясно, будто кто-то показывал их на пальцах. Разрезать корень у левой ноги. Перехватить второй снизу. Повернуться на пятке и одним взмахом сбить росток с зеркала.

Тео сделал всё это. Получилось быстро и, честно говоря, очень красиво: он даже успел подумать, что жаль, отец не видит.

А потом на месте одного разрезанного корня выросли два.

Ещё взмах — четыре. Ещё — восемь. Клинок продолжал подсказывать, руки продолжали слушаться, а корней вокруг ботинок становилось всё больше, и они всё так же ласково грели.

Тео убрал клинок.

— Ты совсем не вовремя решил сдаться, — сказала Лея. Её ладонь была уже в нескольких сантиметрах от почки.

— Я не сдаюсь. Я перестал решать весеннюю задачу зимним способом.

Он вспомнил слова на раме: второй замок — рука путевода. Не «прикосновение». Не «приказ». Рука.

— Лея, твоя рука тебе принадлежит?

— Что за странный вопрос?

— Ответь.

Девочка с усилием отдёрнула пальцы.

— Мне.

— Тогда зеркало не может пользоваться ею без разрешения.

Тео наступил на тёплый корень и сказал, громко и очень уверенно:

— Лея не разрешает.

Ничего не произошло.

Совсем ничего. Свет на ладони девочки даже не мигнул.

Человек в зеркале тихо рассмеялся — вежливо, одним выдохом, как смеются взрослые над детской ошибкой.

— Ты опять говоришь за другого, мальчик Весемира.

Тео почувствовал, как уши стали горячими. Незнакомец был прав. Он пытался защитить Лею и сам не заметил, как решил вместо неё.

— Скажи сама, — попросил он.

Лея выпрямилась. Она сняла шапку, сунула её в карман — зачем, Тео так и не понял, — и подняла руку так, чтобы видеть её всю.

Свет на ладони стал ярче.

— Это моя рука, — произнесла она медленно, по одному слову. — И я не стану открывать дверь, пока не узнаю, кто ждёт с другой стороны.

Внизу, под полом, второй щелчок оборвался на середине.

Зелёный свет погас. Корни на полу замерли — и стали просто корнями: холодными, неподвижными, чуть шершавыми. Тепло из них ушло, и Тео сразу почувствовал, какой в комнате настоящий холод.

❧

Человек в белых перчатках поднял ладонь. На ней лежала зеркальная копия серебряного кольца Талоса.

— Тогда откроет избранный. Тео, подойди к двери.

Голос принца стал мягким, почти дружеским.

— Ты прошёл так далеко. Ты хочешь спасти родителей. За дверью находится способ остановить холод. Один шаг — и всё закончится.

Клинок снова нагрелся. Но опасность была повсюду: в зеркале, под полом, в словах о доме. Артефакт предупреждал и ничего не объяснял.

Тео посмотрел на зимнюю мозаику. Белые камешки по-прежнему заползали на весеннюю. В медном футляре лежал голубой осколок. Маленький, но достаточно холодный, чтобы заморозить ловушку у двери.

— Лея, если я открою футляр, ты сможешь бросить осколок точно в середину мозаики?

— Смогу. Но зачем?

— Весна тянется к теплу. Дадим ей зиму, и она остановится.

— А если замёрзнет весь дом?

— Тогда будем очень быстро сожалеть.

Тео снял печать-крышку.

Холод ударил сразу — не постепенно, а как ведро воды. По пальцам, по кистям, по локтям, до самых плеч. Изо рта пошёл пар, хотя в комнате пара не было ни у кого другого.

И на одну страшную секунду мальчик забыл запах яблочных пирожков.

Он помнил, что ел их. Помнил тряпицу, в которую они были завёрнуты. Помнил доброе круглое лицо фермерши и её руки в муке. А запаха не стало — будто кто-то провёл по этому месту в памяти мокрой тряпкой, и осталось чистое и пустое.

Цена, понял Тео. Осколок берёт по одной тёплой мелочи за каждую просьбу.

И почему-то это оказалось обиднее, чем замёрзшие руки.

Лея завернула камень в ткань, взвесила его в руке, отвела локоть — и метнула так, как метают камешки по воде.

Голубая точка прочертила воздух и упала точно в центр раскрытой почки.

Секунду ничего не происходило.

Потом от этого места по мозаике побежал лёд. Он бежал с тихим потрескиванием, частым и весёлым, как трещит корка на луже под ботинком, и на глазах превращал зелёное в белое. Корни остановились там, где стояли. Росток на зеркале застыл, подняв следующий лист и не успев его раскрыть, — так и остался с поднятым листом, как рука, которую не дослушали.

— Нет! — впервые голос в зеркале потерял спокойствие.

Тео подскочил к раме. Нитка от починенного ковра всё ещё была привязана к рукояти клинка — та самая, жёсткая, которую он получил от худого старика с наперстками на всех пальцах.

Он накинул её петлёй на замёрзший росток. Лея взялась рядом.

— Раз, — сказал Тео. — Два. Три!

Они потянули вместе. Лёд хрустнул, стебель отошёл от дерева, и они оба сели на пол, потому что тянули изо всех сил и не рассчитали.

Первый замок под полом закрылся — тяжело, окончательно, с тем самым звуком, с каким закрывают крышку сундука.

Дом качнулся. С потолка посыпалась пыль и села детям на волосы. Человек в белых перчатках ударил по стеклу с той стороны — раз, другой, — но туман вокруг него уже распадался, как распадается дым, если открыть окно.

— Вы лишь отложили неизбежное! — крикнул он теперь собственным голосом — сухим, незнакомым. — Принц снова прикажет. А люди снова послушаются.

— Если это будет настоящий Талос, он сначала попросит, — ответил Тео.

Зеркало потемнело.

Лея вернула осколок в футляр. Пальцы Тео медленно отогревались, но запах пирожков не возвращался.

— Стоило того? — спросила она.

Тео подумал.

— Дверь закрыта. Значит, стоило. Но в следующий раз сначала попробуем план, от которого я ничего не забываю.

А потом на стене за зеркалом тихо затикали часы.

Раньше Тео их не замечал — они висели в тени, тёмные, в резном деревянном корпусе, и молчали. Теперь они шли: тик, тик, тик, неторопливо и очень домашне, и от этого звука обоим сразу стало легче.

У часов было четыре дверцы, по одной на каждое время года.

Открылась зимняя. Из неё, скрипнув, выехала деревянная сова с круглыми нарисованными глазами. Сова посмотрела на детей, чихнула снежной пылью — совсем по-настоящему, с маленьким облачком — и уехала обратно.

Потом открылась весенняя. Оттуда высунулась зелёная птичка, увидела замёрзшую почку на полу, возмущённо пискнула, пискнула второй раз, ещё сердитее, и захлопнула за собой дверцу так, что часы качнулись.

— Даже часы недовольны, — сказала Лея.

— Пусть встанут в очередь.

❧

Вдруг зеркало снова посветлело.

Тео поднял клинок. Лея приготовила тёмный порошок.

Но за стеклом появился не человек.

На высоком подоконнике сидел чёрный ворон.

Перед ним были разложены лист бумаги, блюдце с чернилами и раскрытая книга, которой он придерживал угол листа, чтобы тот не сворачивался. Выглядело это до того по-домашнему и до того нелепо, что Тео забыл про страх.

Ворон обмакнул коготь в чернила, наклонил голову набок, прицелился и провёл по листу линию. Потом ещё одну. Работал он одной ногой, стоя на другой, и время от времени встряхивал лапой, потому что чернила текли.

Буквы выходили кривые, огромные и вывернутые наизнанку — ведь по эту сторону стекла всё было наоборот. Тео пришлось наклонить голову почти к плечу, чтобы прочитать:

«НЕ ВЕРЬ МОЕМУ ГОЛОСУ».

Ворон посмотрел на надпись, явно чем-то остался недоволен, сердито зачеркнул слово «моему» — он написал его с ошибкой — и начал заново, высунув от старания язык, которого у ворон, вообще-то, нет.

Лея посмотрела на Тео.

— Это Талос?

Ворон по ту сторону стекла постучал клювом три раза, расправил крылья и превратился в принца.

Талос выглядел так, будто не спал всю ночь.

Он не произнёс ни звука. Только написал под первой фразой:

«ОН УМЕЕТ КРАСТЬ МОИ ПРИКАЗЫ. Я ЗНАЛ, ЧТО ОН БУДЕТ ЖДАТЬ ТЕБЯ».

А потом добавил:

«ИМЕННО ПОЭТОМУ Я СЛЕДИЛ ЗА ТОБОЙ С САМОГО НАЧАЛА».