Между коврами

Тео проснулся среди ночи от того, что внизу упала скамейка.

Сначала он не понял, где находится. Потом вспомнил — гостиница, город, кабак — и сразу понял вторую вещь, гораздо более неприятную: он заснул, не проверив дверь.

В кабаке ещё шумели. Кто-то очень настойчиво пел одну и ту же строчку, всякий раз сбиваясь на одном и том же месте. По коридору мимо его двери прошли, остановились, постояли и пошли дальше.

Тео сел на топчане и стал думать, как отец.

«Тяжесть всегда идёт вниз, — говорил отец. — Твоя работа — придумать, по какой дорожке она пойдёт».

Значит, так. Дверь запирается на крючок, а крючок — ерунда: Тео открывал такие гвоздиком с той стороны. Значит, нужно, чтобы дверь не открылась, даже если крючок откинут.

Он подтащил табуретку и подпёр её спинкой под ручку, а ножки уперёл в щель между половицами — там, где доска была чуть выше соседней. Подёргал. Держала.

Потом взял с подоконника кружку с водой и поставил её на самый край табуретки — так, чтобы она стояла, но еле-еле.

Тео проверил: если толкнуть дверь, табуретка дрогнет, кружка поедет и грохнется на пол.

Он остался очень доволен.

Клинок он положил под подушку, рукоятью к правой руке. Пожалуй, это была самая разумная вещь, какую он сделал за весь день, и единственная, за которую потом не было стыдно.

Кружка так и не упала.

❦

Утром Тео вышел на улицу и остановился, потому что что-то было не так.

Он не сразу сообразил, что именно, и стоял, оглядываясь, как человек, который забыл, зачем зашёл в комнату.

Потом понял.

Снега не было.

Совсем. Ни на булыжнике, ни на крышах, ни на бортиках водостоков. Камни были мокрые от ночного дождя, между ними стояли лужицы, и в лужицах отражалось небо. У стены сидел кот и умывался, и лапа у него была не мёрзлая, а просто мокрая.

Тео присел и потрогал булыжник ладонью.

Холодный, но не ледяной.

Он вспомнил дорогу: сугробы по колено, снег в дырке на пятке, ветер, из-за которого он считал шаги до ста. Это было двое суток назад и в двух днях пути отсюда.

А здесь торговка выставляла на прилавок капусту и ворчала на сырость.

— Простите, — сказал Тео. — А у вас снег был?

— Какой снег, деточка? Осень же.

Он пошёл вверх по улице, и в голове у него что-то тихо и очень неприятно щёлкнуло — как щёлкает, когда две отдельные вещи внезапно оказываются одной.

Зима шла не сразу везде. Она шла откуда-то.

И начиналась она ближе к его дому.

❦

Дворец стоял на самом верху города, и это была отдельная крепость внутри крепости.

У неё была своя стена — ниже городской, но толще, — и свои ворота, и свои стражники, но эти стражники выглядели совсем не так, как те, у городских ворот. Те были похожи на усталых мужиков в железных шапках. Эти стояли ровно, в одинаковых плащах, и у обоих на груди был вышит чёрный ворон с расправленными крыльями.

Тео подошёл к ним и решил, что врать не будет.

Он потом никак не мог объяснить себе, почему. Врать было проще, у него уже получилось один раз, и получилось хорошо. Но у городских ворот он врал стражнику, который просто стоял на посту, а тут ему нужно было попасть к человеку, у которого он собирался просить помощи. И начинать это дело с прятков ему очень не хотелось.

— Здравствуйте, — сказал Тео. — Мне нужно поговорить с принцем Талосом.

Стражник слева опустил на него глаза.

— По какому делу?

— По делу про погоду. Про зиму, которая идёт не вовремя.

— Прошение принимают в канцелярии, вторая улица вниз, дом с синей дверью.

— Мне не прошение. Мне надо самому сказать.

— Его высочество не принимает по погоде.

— А по чему принимает?

Стражник помолчал.

— По назначенному, — сказал он. — Мальчик, иди. Тут не пускают даже взрослых без записи.

Тео отошёл шагов на сорок, туда, где у стены стояла каменная тумба, сел на неё и приготовился ждать.

Он не придумал плана. Он просто вспомнил, что у городских ворот план появился сам, когда он посидел и посмотрел.

И он стал смотреть.

Это заняло почти весь день, и Тео потом считал этот день одним из самых полезных в своей жизни, хотя внешне он весь состоял из сидения на холодном камне.

Он увидел, что стражники пропускают четыре породы людей.

Первая: свои. Их пропускали не глядя — повара, водоносы, конюхи. У них была особая походка: они шли, ни на кого не смотря, как ходят по своему дому.

Вторая: с бумагой. Эти показывали свёрнутый лист, стражник разворачивал, читал и кивал.

Третья: с телегами. Дрова, мука, сено. Эти всегда останавливались, и всегда один стражник влезал наверх и совал руку в груз.

Четвёртая была самая интересная, потому что она пришла всего один раз, к вечеру. Сначала Тео услышал колокольцы.

Потом из-за поворота вышел человек в высокой шапке, а за ним, покачиваясь и неторопливо, — верблюды.

Тео никогда не видел верблюдов.

Он смотрел на них с открытым ртом, и это, наверное, было единственное, что спасло его от подозрений: у половины улицы был точно такой же вид. Верблюды были огромные, лохматые, с надменными мордами и с длинными ресницами. Они шли, как идут очень важные и очень скучающие господа. От них тепло пахло пылью и сухой травой.

Их было пять.

На них были навьючены сундуки — окованные, с горбатыми крышками, — а поверх сундуков лежали скатанные ковры. Ковры были толстые, свернутые в трубы длиной шагов в пять, и связаны верёвками через каждую четверть.

Возле каравана шли ещё человек шесть, и все были одеты богато и одинаково непривычно: в длинных халатах с широкими рукавами, подпоясанных яркими платками.

Караван подошёл к воротам и встал.

Тео поднялся с тумбы и, стараясь не спешить, пошёл вдоль стены — так, чтобы оказаться сзади, у последнего верблюда, там, где никто не смотрит.

Он подошёл и стал маленьким.

Это он умел. Когда мама искала его, чтобы отправить за водой, Тео умел быть маленьким лучше всех в деревне. Нужно не прятаться, а перестать двигаться отдельно от всего остального: идти, когда идут, стоять, когда стоят.

У последнего верблюда ковры лежали в три слоя, и между вторым и третьим была щель — потому что скатали их неровно, и один оказался толще.

Тео подтянулся на верёвке, сунул в щель сначала рюкзак, потом плечо, потом подобрал ноги.

Внутри было тесно, тепло и пыльно.

Ковёр пахнул шерстью, дымом и чем-то незнакомым — не то пряностью, не то просто дальней дорогой. Ворс с одной стороны колол щёку. Сверху давило, но не сильно, и, если не шевелиться, лежать было даже приятно.

Слышно было всё.

— Досмотр, — сказал стражник.

— Мы посольство, — ответил голос в высокой шапке, устало и вежливо.

— Досмотр всем.

Заскрипело: кто-то влез на первого верблюда. Захлопнула крышка сундука. Потом второго.

Тео перестал дышать.

Он лежал и очень отчётливо понимал, что сейчас произойдёт. Сейчас человек доберётся до третьего верблюда, потом до четвёртого, потом до пятого, ткнёт рукой между коврами и найдёт там мальчика. И это будет уже не «иди отсюда». Это будет совсем другой разговор.

Шаги подошли ближе. Верёвка над ним натянулась.

И тогда голос в высокой шапке произнёс — по-прежнему вежливо, но чуть громче:

— Приём назначен на закате. Дары его высочеству — двенадцать мест. Если мы опоздаем и я объясню причину, объясняться придётся и вам.

Наступила очень длинная тишина.

— Проходите, — сказал стражник.

Верёвка ослабла.

Караван тронулся, и Тео поехал вместе с коврами: покачиваясь, в темноте, в пыли, головой вперёд, к самому центру города, куда его не пустили бы ни за что.

❦

Пыль оказалась хуже стражников.

Она набралась ему в нос почти сразу — тонкая, сухая, старая ковровая пыль, — и через минуту нос начал чесаться изнутри так, что Тео думать больше ни о чём не мог.

Он прижимал к лицу рукав. Он кусал себя за палец. Он изо всех сил жал языком в небо, потому что мама говорила, что это помогает. Он давил на нос сбоку, чтобы защемить.

Верблюд под ним качался, и от каждого качания в носу становилось хуже.

Тео слышал, как проехали ворота — под ними гулко. Слышал голоса. Слышал, как ковры сгружают: первый, второй, третий. Слышал, как за спиной, далеко и очень основательно, стукнули створки.

Ворота дворца закрылись.

И вот тут Тео чихнул.

Чих получился огромный. Он получился такой, что от него дрогнули все три ковра, и Тео сам испугался этого звука сильнее, чем всего остального.

Он рванулся, вылез — ткань затрещала по шву, и это его тогда совсем не взволновало, а через день ещё как взволновало, — свалился на каменные плиты и, не поднимаясь, откатился в тень.

За ковром стало тихо.

Потом кто-то сказал:

— Слыхал?

— Верблюд.

— У верблюда так не выходит.

— У этого выходит и хуже.

Тео лежал на животе за стопкой ковров и не двигался. В боку болело. Сердце стучало так, что казалось, его слышно.

Через минуту он очень медленно поднял голову.

Он был во внутреннем дворе. Двор был мощёный, огромный и почти пустой, а с двух сторон его окружала галерея на толстых круглых колоннах, и колонны эти были такие широкие, что за каждой мог бы спрятаться взрослый.

Тео добрался до ближайшей на четвереньках. Дальше он шёл за посольством.

Это оказалось несложно: караванщики несли двенадцать мест, шли медленно и очень шумели. Тео двигался от колонны к колонне, останавливаясь ровно тогда, когда кто-нибудь оборачивался.

Один раз он чуть не попался: навстречу вышли двое слуг с накрытым блюдом, и Тео вжался в нишу с каким-то каменным цветком, а они прошли в двух шагах и говорили про то, что рыбу опять пересолили.

Потом посольство поднялось по широкой лестнице, и двое стражников открыли перед ним двери.

Из дверей вылился свет.

Тео стоял на верхней ступеньке за колонной и первый раз в жизни увидел настоящий дворцовый зал.

Он был очень длинный. По стенам горели свечи — не одна, не пять, а десятки, в блестящих подставках, и от этого в зале было светло, как днём, хотя за окнами уже темнело.

Пол был выложен камнем двух цветов, узором.

На стенах висели картины в толстых золотых рамах: люди в доспехах, люди с собаками, женщина с очень серьёзным лицом и белой птицей.

Пахло тёплым воском.

Посольство прошло до середины и остановилось. Ковры и сундуки поставили на пол в два ряда. Человек в высокой шапке шагнул вперёд, поклонился и начал длинную речь про дружбу и про дороги.

А в конце зала, на возвышении в три ступени, стояло огромное кресло с высокой резной спинкой, и в этом кресле кто-то сидел.

Тео вытянул шею.

Сначала он видел только силуэт и руку на подлокотнике.

Потом сидящий чуть повернул голову, и свет от свечей упал ему на лицо.

Тео очень медленно опустился на корточки за колонной.

Он посмотрел ещё раз, потому что не поверил. Потом ещё раз, потому что не поверил и во второй.

Лицо было то же самое.

Вчера у стойки в кабаке Тео видел его только до подбородка, из-под капюшона. Но он видел этот подбородок, и краешек рта, и то, как этот человек держит голову чуть набок, когда слушает.

А главное — рука.

На подлокотнике лежала рука, и на среднем пальце тускло блестело узкое серебряное кольцо.

Тот самый, кто накрыл ладонью его тридцать пять монет.

Тот самый, кто сказал: «Мы ещё встретимся».

Слуга в дальнем конце зала объявил громко и торжественно, и Тео услышал имя, которое месяц назад ему велели запомнить, а он забыл, и которое во сне ему пришлось выучивать заново, повторяя четыре раза подряд.

— Его высочество наследный принц Талос.